Понятие реальности-ирреальности — дело субъективное и к единому знаменателю также несводимое. Если мы видим друг друга, слышим, изо дня в день толкаемся в очередях и трамваях, боимся, ненавидим и любим кого-то, ужинаем и начинаем день на унитазе, с надеждой ли, с тоской думаем о будущем и до хрипоты спорим о политике — это все еще не критерии реальности происходящего. Мне под наркозом грезились вещи куда более интересные и эмоционально положительные, оставившие по себе ощущение, нет — отчетливое убеждение, что мир, в котором я побывал, более реален и отчетлив, чем этот, в котором я пишу сейчас книгу. Из чего, однако, я не спешу делать выводы и объявлять собственное существование на Земле дурным сном.
Зато я стал понимать наркоманов: тяга к наркотикам — это своего рода душевный онанизм, репетиция смерти.
Есть вещи, доступные и понятные каждому с рождения и неуловимые в своей простоте всей великой армии академиков, пытающихся эти вещи отлить в готовую форму. Я есмь. Я существую. И в то же время: что есть то, что существует? Я — это мое тело? Я — это мои мысли?
Нас никто не спрашивал, хотим ли мы жить в этом мире. Не спрашивали нашего желания родиться нам мужчиной или женщиной, осетином или негром, в благословенной Франции или на забытой богом Чукотке, остаться маленьким или вырасти и заделаться отцом семейства, полного таких же непонятных, как сам, существ...
Мы рождаемся, растем, в свое время меняются зубы, В свой срок приходят возрастные изменения и нам становится необходимым другой человек, стареем, умираем... Что тут зависит от нашей воли? Тело живет по своим законам, и все-таки — мое!..
Мысли. Я пишу от первого лица, неизбежно касаюсь в рассуждениях собственной персоны, но знаю только то, что мысли эти не мои, мне не принадлежат, что я лишь направляю их поток на бумагу; что я сам — продукт социума, в котором живу, и неведомых мне сил, что не за что мне благодарить себя... Знаю еще, что на момент умирания я должен буду полностью изжить в себе ощущение Я, слить его со всем сущим безропотно и с благодарностью, потому что таковы законы Бытия и противоречить им, цепляться за свое Я и свою экзистенцию — значит обречь себя на фальшь и боль. Что абсолютно ничего не меняет, и чего я абсолютно не желаю...
Этот несовершенный дух в этом несовершенном теле в этом несовершенном мире... Имя мне — Ничто. Я — все то же взбаламученное вихрем Ничто и в Ничто возвращусь, когда силы иссякнут. После меня останется ненадолго звук, эхо, некое отвлеченное и обличенное знаком понятие. Но в затухающем режиме, согласно законам физики, иссякнет и оно.
Огорчен ли я? При чем здесь, собственно, эмоции! Не огорчен, нет. Жизнь дана нам как комедия — посмеяться и умереть, захлебнувшись счастливым смехом. Драму либо трагедию лепим из нее уже мы сами, уродуя сценарий. Потому так фальшива и бездарна подчас наша игра, наши мысли и дела. И все, что несет с собой простоту и свет, инстинктивно вызывает в нас эмоции отторжения.
Все так, но только боль напомнит вдруг, что ты еще величина... Боль — это сублимированный страх, и не затем ли она знакома человеку, чтобы он не растерял себя, свое "Я" раньше времени?
МИФ ШЕСТОЙ. Я.
Я — последняя буква в алфавите. Общеизвестная банальность.
Ребенок рождается с чувством абсолютного эгоцентризма, с абсолютно проявленным ощущением своей самости, своей истинности, отдельности своего "Я" и своей персоны от прочего мира.
Это — следствие. Причина в резкой смене условий обитания: из теплого маминого животика — в холодный и циничный мир. Эта смена обстановки однозначно вызывает реакцию отторжения, нежелания, и чем сильнее эта реакция, тем сильнее ребенок испытывает при своем появлении страх и боль.
Ощущение "Я" при ближайшем рассмотрении оказывается фикцией. Что зависит от нашей воли или нашего желания?
При взгляде несфокусированном ощущение собственного "Я" становится величиной как производное элементарного страха, детских страхов момента рождения и раннего детского возраста. Ноуменален страх — становится феноменом ощущение "Я". Страх изложницы, "Я" — отливка. И не более того.
Мы все появляемся в этот мир с чувством собственной исключительности. И даже мой спаниель Лизка восьми месяцев отроду при звуке открывающегося холодильника искренно полагает, что холодильник существует затем, чтобы держать там собачью еду (не вообще собачью, а персонально ее, Лизкину) а хозяин… ну, как сказать! — должен же кто-то накладывать еду в Лизкину миску и водить такую славную собаку на прогулку...
Мы все появляемся в этот мир с чувством собственной исключительности, чувством абсолютной значимости собственного "Я", моего Эго. И мы ДОЛЖНЫ за краткий миг жизни успеть трансформировать это чувство в полную его противоположность, в чувство абсолютной сопричастности великому царству пыли и песка. Уходить из жизни следует именно так. И здоровье дается только на этом пути. Тем, кого не устраивают употребленные мною слова: должны и следует, тем, кто считает, что никому ничего он не должен, напомню, что смерть уравнивает всех: и бомжа дядю Ваню, и нового русского Иванова, что должны мы на самом деле всем и всему, и себе в последнюю очередь, что иное мироощущение предполагает элементарную интеллектуальную и душевную незрелость со всеми вытекающими последствиями.
В конце концов, именно это условие выступает в качестве основного для достижения царства Божьего во всех религиях: от христианства до буддизма. Культовые разночтения — не в счет.
В процессе Всемирного развития возникла идея дискретности, персонификации вещества, и с этого момента обрело право на существование то, что мы зовем живой материей. Идея возникла и реализовалась достаточно оригинальным образом (в оригинальности Творцу не откажешь): "Пусть каждый ноль полагает себя единицей настолько, насколько он в силах бояться". Появился страх, и возникла биологическая жизнь. Страх, персонификация, желание оградить свой собственный мир от мира прочего — есть основополагающее отличие материи живой от материи неживой. Это — мир эгоизма, тоски по недостижимому ЯНскому идеалу (ЯН стремится к точке). Точка — аналог "черной дыры", системы, бесконечно вбирающей, берущей и не отдающей во внешнюю среду ничего. Эгоизм — есть визитная карточка жизни. И жизненная сила — это прежде всего сила ЯН, центростремительная сила. Других отличий материи живой от неживой я не нахожу.
С этих позиций мне как врачу подозрительны альтруисты. Часто за этим, казалось бы, величайшим проявлением человеческого духа стоит деструктивное начало, элементарная аутоагрессия. К примеру, конституциональный тип АУРУМ, тип с пораженным обменом золота в организме, тип с тяжелейшей наследственностью сифилистической природы, имеет такую характерную черту: бескорыстен, зарабатывает деньги, чтобы раздавать их. Финалом его истории болезни, как правило, становится суицид либо серьезная депрессия. Цепочка мотивов поведения отслеживается легко: человек раздает то, что имеет, потому что не собирается дальше жить. Мотив может быть неосознанным до последнего момента, пока отчаяние, финансовый крах или еще какая беда не толкнут человека на последний шаг.
Эгоисты с собой не кончают, эти жизнь любят и живут прекрасно.
Впрочем, эта информация практического значения не имеет: только специалист в состоянии дифференцировать альтруизм деструктивный от истинного.
Именно страх, боль стимулирует ощущение "Я" и определяет мотивацию всех поступков в жизни. Страх и Секс дают ощущение жизни. Поэтому человек всегда будет любить и ненавидеть.
Страх — сильнейшая эмоция и свое блокирующее действие на нервные центры обнаруживает даже в пустяках: попробуйте "забояться" забыть какую-нибудь мысль — эффект будет моментальным, мысль вы потеряете надолго.
Ощущение "Я" формируется вторично, и те, самые первые страхи момента рождения и первых дней жизни, зафиксированная мозгом память о дискомфорте и боли будут цепко держать это ощущение на поверхности. Я хочу! Я знаю! Я самый первый! Я самый лучший!..
Ощущение "Я" прет из смертного на каждом шагу, определяет не только мотивацию его поступков от желания сходить на горшок до всесокрушающего стремления "выбиться в люди": стать президентом, миллионером, суперменом, — но по крупному счету определяет и его отношение к окружающему миру, его позицию в этом мире.
Можно предположить на этом основании, что наверх выбиваются самые напуганные из нас, те, кто не сумел перешагнуть через детские страхи. Чем больше у человека власти, чем "круче" "Джип" — тем более вероятно, что ведет его по жизни не свободный разум, а комплекс глубинных неотработанных своевременно детских (и более поздних) страхов.
Тех немногих из нуворишей, что встречались мне в практике, я лечил в конечном счете и единственно — от страхов.
Того же рода явление — увлечение боевыми искусствами. Один только вид ребенка или молодого человека, отрабатывающего в группе себе подобных приемы у-шу, или каратэ, способен многое сказать о его прошлом, впрочем, как и о будущем.
Это не прошлое и не будущее — это история болезни.
Истинно нашего в этом мире — только наши страхи, наша боль и ощущение "Я". Во всем остальном человек — это функция, непонятная и чуждая ему программа, которой он волей-неволей должен следовать. Кто-то или что-то решает за нас, когда нам родиться, когда жениться, прожить жизнь слесарем или олигархом, больным или здоровым, любимым или ненавидимым.
Точно так же ничего не зависит от нашей воли, от нашего "Я" в событиях внешнего мира: быть лету или зиме, войне в Чечне, или миру на Камчатке... Налицо конструктивная и функциональная заданность Гомо сапиенса.
Можно предполагать или тешить себя иллюзиями, что что-то остается все же в воле человека, что пусть совсем узкий, но существует некий коридор в поле вероятностей, в котором человек может реализовать свое право выбора... Как предположить и то, что неотработанный груз детских и последующих страхов и это сомнительное право сводит на нет. Страх как фундаментальная эмоция очень жестко программирует модус поведения и тем самым делает неактуальной любую дискуссию о праве выбора человека перед лицом равных вероятностей. Выбора нет. Напуганное сознание, не имея смелости беспристрастно взглянуть на причину собственного беспокойства, будет отчаянно барахтаться в направлении кажущейся безопасности: если дом, то со стальными решетками на окнах, если заработок — то в иностранной валюте и как можно больше... Сколько из нас мыслит иначе?
От себя не убежишь. Безумная гонка по жизни с собственным страхом на плечах — это уже не комедия. Варианты заключительных актов этой бездарной пьесы мы наблюдаем ежечасно на собственном и чужих примерах: пьянство, агрессивность, самоубийства...
Ощущение "Я" — это бунт против воли более великой, чем твоя собственная, и в чьей, собственно, власти решение ключевых вопросов бытия, вопросов жизни и смерти. Человек бунтует, и мало ли что ему не нравится: время появления на свет, условия появления, обстоятельства жизни — тем самым он проявляет свое "Я" и, как ему кажется, свое право решать, распоряжаться своей судьбой.
Более чем достаточно поводов ужаснуться непостижимости бытия. Ужаснуться и начать лихорадочно двигать локтями, расчищая себе дорогу среди некоторого множества себе подобных, неважно, если кто-то вскрикнет от боли при твоих "экзерциях", неважно, что кто-то упал и ты наступил на него — вперед, вперед, успеть выбиться, успеть заявить себя, пока мрак не поглотил все!..
И единая человеческая общность вдруг распадается на миллионы самостей, низводя целенаправленное и великое в своей цели движение до банального броуновского.
Непонятное пугает, непостижимое ужасает до сырости в штанишках. Закрыть глаза, отгородиться! Если мой слабенький мозг не в состоянии постигнуть всю тщету бытия — низведем это Бытие до постижимого уровня. Какая там вечность-бесконечностъ-движение-Бог?! Нет этого в природе, блеф, безделка, игра больного воображения. Есть жена, которую можно потрогать; есть мой автомобиль, он железный и ездит; есть начальник Иван Иванович, от которого можно схлопотать выговор, если вовремя не явишься на работу; есть счет в банке... Ну, что вам еще надо? Солнце? Пусть будет солнце, от него тепло и светло. Небо? Пусть будет небо, это даже красиво...
Этот мир материален! Есть только то, что я вижу, щупаю, ощущаю на вкус. Все остальное прочь!
Есть мир привычных нам явлений и понятий, ограниченный мирок наших ограниченных представлений о мире. И к нему неизменно начинает клониться вектор инстинкта любознательности по мере взросления человека.
Каждый ребенок задается вопросами: "Что есть я? Что такое мир? Зачем я появился на свет и в чем смысл жизни?" Пока человек в поиске, он ищет ответы на эти фундаментальные вопросы своего бытия, но все те же страхи, а может быть, банальная усталость рано или поздно замыкают круг поисков мирком понятных величин и тогда — неважно, идет речь о дворнике Петрове или о профессоре Сидорове — самой разумной позицией для такого субъекта становится оппозиция ко всему, что осталось за гранью понимания.
Страхи, все те же извечные страхи не только ведут человека по жизни, но наполняют, в конце концов, идейное содержание его поисков, движение заложенного в нем инстинкта любознательности, его отношение к миру, его место в этом мире и отношение к своему месту в этом мире.
Все. Вот вам подоплека идеологической борьбы в человеческом конгломерате. Все остальное — вытекающие сущности, будь то социальное устройство, технический прогресс, отсталость от него медицины и нежелание открыть глаза на очевидные истины.
Мы живем в фальшивом мире, порожденном нашим собственным отношением к этому миру. Боль — это тоже фальшь, это сигнал внешнего мира субъекту, что выбор был сделан неверно, что ты что-то не так сделал и не туда пошел... Чем фальшивее наше отношение к миру, тем сильнее и страшнее будет у нас болеть.
Человеку ведь много не нужно. Только понимание этого, осознание приходит не сразу, не вдруг. Для этого нужно вначале остановиться, выпасть из безумной гонки по жизни в обществе столь же напуганных себе подобных.
Во Вьетнаме лет двадцать назад я видел, как человек бывает счастлив жменькой риса. Раз в сутки, после чего работает по 10-12 часов, таская тяжеленные мешки...
Это напрочь опровергает все наши представления о роли пищи в жизни человека, и ее энергетических возможностях — соответственно.
Соотечественника из людей старшего поколения, переживших войну и голод, невозможно никакими доводами убедить в воздержанности в еде. Страдая утренними поносами, скрючиваясь то и дело от боли в печени, отравляя жизнь ближним своим несносным характером, — он будет, тем не менее, вставать в пять утра, (типичное время пробуждения и ухудшения самочувствия у пациентов с хроническим отравлением), греметь на кухне кастрюлями и половниками, готовить жирный плов из перемороженного неизвестно какой давности мяса или жарить не менее сомнительные окорочка, — а потом все это с каким-то экстатическим упоением пожирать. И снова мучиться, и медленно умирать, тупо уставясь в телевизор, и снова есть, есть, есть!
Ведущий мотив — все тот же страх. Разум, у кого он еще остался (вообще— то на такой диете эта функция отмирает первой), говорит, что нельзя наесться впрок, но пережитый отрицательный опыт и порожденный им страх упрямо твердит свое: есть! Есть больше, есть скорее, забивать холодильник едой, выкидывать протухшее и снова бежать в магазин!..
По этому лишь штриху можно представить весь ужас, что довелось пережить нашим несчастным старикам.
Как и сделать вывод, что маленькая фальшь порождает большую, а та, в свою очередь, — глобальную, которая фейерверком уже вполне весомых кирпичей рассыплется по нашим же головам. От "Утопии" Томаса Мора к "Капиталу" Карла Маркса, от "Антидюринга" — к обществу равных возможностей, где все заодно и нет места индивидуальным страхам, как и самому понятию индивидуальности; далее — к ненависти, голоду, полнейшей нравственной деморализации и… — все к тому же чувству абсолютной беспомощности и полнейшей уязвимости своей отдельно взятой персоны перед лицом жестокого и непредсказуемого мира, с чего когда-то все и началось.
Незрелое сознание заставляет людей кучковаться в банды на принципах этнических, географических и даже конфессиональных (не парадокс ли!). Неважен принцип в конце концов, важно наличие некоего духовного барьера, по одну сторону которого я и мы, а по другую — все остальные. Важен лозунг: кто не с нами, тот против нас. Так спокойнее, уютнее. Девальвируя вселенские страхи до зримых очертаний тебе известных людей и вещей, наделяя эти страхи именем "враг", ты тем самым обретаешь позицию и успокаиваешься — нет, замолкает подсознание, его голос заглушает кипящий яростью напуганный разум, избавиться от страха можно только убив страх. Значит, нужно убивать. Неважно, кто и что перед тобой. Если ОНО из-за барьера, с той стороны, если ОНО напрямую ассоциируется с ощущением страха в тебе — это ОНО и будем убивать.
Незрелое сознание, сознание напуганного жизнью ребенка отметает любую возможность альтернативного взгляда на вещи, любую возможность существования иной системы координат, иных жизненных позиций, жизненных ценностей, иного мерила этих ценностей...
И не стоит ломать голову, откуда берутся нравственные уроды, нелюди в человеческом обличье, террорист, прикрывающий семьдесят килограммов собственной перепуганной плоти беспомощным заложником — все оттуда же. Из детских сказок про Бабу-ягу, вовремя не рассказанных ему заботливой нянюшкой, из детских инфекций, которыми он вовремя не переболел, из нашего социального устройства, в конце концов, и наших заблуждений.
Можно прожить жизнь, сложив руки перед грядущим Небытием. Можно, отбросив лишние мысли, просто делать свое дело, растить детей. Можно всю жизнь карабкаться тернистыми склонами самосовершенствования, можно растворить свое "Я" в религиозном экстазе...
Все позиции будут равновелики. Потому что в мире сущего истинно все. Неистинно лишь отношение человека к Сущему и к самому себе. На мой взгляд, именно род смерти определяет, насколько истинной была позиция человека в жизни. Старушка-молочница, у которой я брал когда-то молоко, умерла, как и жила, — прекрасно: подоила корову, пришла домой, легла и больше не встала.
Мы по привычке считаем взрослым человека, перешагнувшего некий возрастной рубеж, получившего паспорт. Собственно, в нашей системе координат нет места другим привычкам и другим взглядам. И хотя очевидно всякому, что все негативные стороны жизни в социуме — от терроризма до коррупции — есть следствие душевного изъяна конкретного человека или группы людей, следствие элементарной душевной незрелости — наша наука психология явно пасует перед практическим решением таких проблем.
Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя — с этим высказыванием основоположника бунтарской философии следует согласиться. Но жить в обществе и быть свободным от страхов, на которых это общество выстроено и покоится — вполне возможно. Страх делает человека уязвимым в первую очередь к тем факторам, которые этот страх вызывают. Не стоит строить сложных теорий, экстраполировать эту сильнейшую эмоцию по воображаемой оси времени в некое будущее и готовить ей некую нишу-капкан в поле житейских вероятностей. Не ищите пределов времени, свое прошлое и свое будущее мы несем с собой, и первое достаточно жестко если не программирует, то предопределяет второе.
Страх — это беспокойство, тревога, боль, ненависть, обида, жадность... Все это лица одной эмоции. И может ли быть счастлив человек с таким грузом? Истинно счастливым может быть только истинно свободный. Пока человек боится, он несвободен.
И как тут не процитировать Чехова с его "По капле из себя раба…?" Как только этот процесс набирает силу, у человека появляется право выбора — право свободного человека. Феноменально ощущение Я, в ноумене страх, уходит в ноумен ощущение Я — и появляется феномен любви. Подлинное воплощение в своем теле, а своей персоны — в мире, в условиях планеты Земля, прекрасной, в общем-то, планеты, что там говорить, — возможно только на путях слияния с этой планетой, с силами, что здесь господствуют, на путях смирения и полного приятия того, что есть, что случилось и что случится. Мы все, все человечество — лишь материальный субстрат для проявления, реализации иной волны.
Человеку в этом мире отведена роль статиста, наблюдателя до тех пор, пока не умерли в нем страхи. Появляется феномен любви, и тогда вдруг становятся востребованными все качества личности: его интеллект, теневые или светлые стороны его души, мироощущение, и, конечно, ощущение собственного "Я". И тогда уже во многом от самого человека зависит, от его внутреннего выбора, станет ли он сам событием или уйдет со сцены все тем же статистом. Свобода и счастье — это элементарная любовь к окружающему миру. Так легко, и так сложно...
Обществом рабов, обществом напуганных людей проще манипулировать и управлять. Вся история человеческих сообществ — это история страха как универсального орудия принуждения и подчинения, самого действенного социального инструмента.
Впрочем, тема наших исследований лежит несколько в стороне от темы политики и социума. Страх как нежелание действовать. Страх как нежелание видеть. Страх как основополагающий мотив мировоззрения. Это вопросы самого злободневного бытия, и касаются они любого. И где, позвольте спросить, в этом безумном копошении есть место венцу? По-моему, у человека от венца имеется одна лишь венечная борозда.
Бог не любит жадных и гордых... Бог любит знающих свое место. Как хотите, соратники по трону, а я слезаю. Скучно и неуютно мне на этом жестком стуле.
Нишкни меня, Господи!